Прекратившийся разговор

До свиданья, сопливые дети, берегите сухие ветви,
подрастайте бессмысленно долго, не бейте пустые окна.
До свиданья, мои сопливые дети, повяжите банты на петли
и ступайте от этих дверей.
Дети, пишите и говорите чисто, сторонитесь огромных чисел,
выводите некруглые верные цифры, на роняйте слезы на лимфу.
До свиданья - скажите сопливым мыслям, не пишите писем;
и любите соседских детей.

До свиданья, сопливые дети, стерегите старые плетни,
не бегите за дедом по грязи следом, не ревите летом под пледом.
До свиданья, мои сопливые дети, берегитесь пустого ветра;
не стойте рядом с плохими людьми.
Дети, собирайте редкие марки, обходите комодов свалку,
играйте в серьезные игры, снимите с пластинок иглы.
Всё, не держись за фартук, пойди - подбери тетрадку;
не ходите вместе с другими детьми.

и правда, зачем этот цирк с ваучерами, модернизируйте госкорпарации в ООО под собственным учредительством.

Пятигорский говорит (тихо, задумчиво): "Главная особенность России - не воровство, не коррупция, не глупость, не злоба..."

(Переходя на еле слышное бормотание)"Не хамство, не тщеславие, не невежество… Главная особенность России… - вдруг переходит на крик: ЭТО ХУЙНЯ! ВСЯКАЯ ХУЙНЯ!!!"

"Почему я счастливый человек

Я счастливый потому что у меня есть Паровая машина (и она работает)

Я счастливый потому что у меня есть Папа Мама Сестра Бабуля и на Рождество мне подарили Снегокат

Я счастливый потому что хожу в научный кружок и когда вырасту стану изобретателем и получу Нобелевскую премию

Я счастливый потому что всегда буду жить в свободной и независимой стране Финляндии и потому что Господь Бог любит меня и заботится обо мне"

"Божество зимы просит у них взаймы"

За авторством Валерия Черкесова, опубликовано в "Неве"

Придет... Не спросит — приготовился
иль нет туда, где предостаточно
уже друзей, где ждут, наверное,
родные — дедушка, и бабушка,
и брат меньшой, где наконец
я долг отдам Володьке — бамовцу.
Он как-то выручил червонцем:
“Разбогатеешь — рассчитаешься”, —
а сам на “МАЗе”, перегруженном
стальными балками, с обрыва
вниз полетел и не оставил
мне адреса, куда теперь
отправить перевод...


В больнице
меня не принимают по высшему классу,
потому что, начав зарабатывать на хлеб с шестнадцти лет
и дожив почти до пенсионного возраста,
я не скопил денег даже на то,
чтобы без ущерба для семейного бюджета
одаривать шоколадками медсестр,
втыкающих мне иголки в мягкое место.

Нет у меня ни званий, ни власти,
разве — стихи,
но они материальными ценностями не измеряются.

По этой причине
я лежу в переполненной палате на расшатанном топчане,
слушаю бесконечные рассказы таких же бедолаг, как я,
и, просыпаясь по пять раз за ночь от чьего-нибудь храпа или стона,
тихо радуюсь,
что пока не накрыт с головой
влажноватой, пожелтевшей от времени,
пахнущей пoтом и хлоркой простынею.

Отталкивая, но не отталкиваясь,
я передал эту рукопись остальным,
держа двумя пальцами листа нижнего угол.
Прислушайся, сколько югеров времени
потрачено по-мещански зря, под тучами,
проступающими на млеющем полдне
самодовольно сдувшими бумаги запах.
Постой и послушай утром
под самой большой из них.
Лестница строчных родных перил,
в обесточенный узкий пустой тоннель
заложена швейной спицей.
Прислушайся, как под сильным ветром
прочитанное в мягком барочном кресле
обрывается. Бабочки глотают голоса
в кипарисовой роще.
Позади дни, вплетенные в катушку
реки, преодолевшие пару камней,
проползшие в подворотничках
подворотен. Не два и не один день.
Переждавшие катящиеся выше голов
седых железных дорог хребты
серого песка вытоптанные дома.
Это письмо написано белым по белому.
Знай, что для тех, кто твердо стоит на земле
нет ничего необычного в том,
чтобы отталкиваться, не отталкивая.

Тем временем, Белецкий уже в журнальном зале. Не слабо.

Моральный вред передачи такой: она приводит к расстройству сна. Причины расстройства — думы о молодом поколении России.

Наткнулся на блестящие стихи:

Силлабика времен кризиса

На ситуацию на бирже (октябрь 2008)

«О чем, бизнесмен, ты думаешь?
Беспечным стал — с какой поры?
Почему не предпринимаешь
Антикризисные меры?»

«Не верь тому, о чем со злости
Врут вражеские голоса.
В России есть свои трудности,
Но нет в России кризиса!»


На ситуацию на бирже (ноябрь 2008)

Ты повторяешь: «ни фига се»,
Глядя на индексы биржи.
В немом финансовом ужасе
Дрожат Нью-Йорка этажи.

Инвестор, хитрый, словно лиса,
Духом изменчивым воспрянь:
В морях мирового кризиса
Россия — тихая гавань.


На кризис, если бы он кончился весной (январь 2009)

Когда в кризис страна вступала,
Покрылись инеем поля,
И температура упала
И была около нуля.

А ныне зрите, россияне:
Кризис мучительный прошел,
И снег растаял на поляне,
И первоцвет на ней расцвел!


На кризис, если бы он не кончился весной (январь 2009)

Так говорит Господь: ненавижу, отвергаю праздники ваши.


(книга Амоса)


Играют на бирже медведи,
Играют на бирже быки.
Никто не помнит заповеди,
И лицемерны постники.

В глазах верховного владыки
Греховны ваши успехи.
Ненавижу ваши праздники,
И даже сам праздник Пасхи!

..Критиковать легко! Поди,
В траншею влезь, взберись на вышку,
Еще инвесторов найди,
Устрой писателям домишко…
И утром, встав в восьмом часу,
Красавица и молодчина,
По-женски утерев слезу,
Встаёт на вахту Валентина!

Камни

Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь.
Безразмерные птицы
с фарфоровыми детьми на крыльях
одна за одной
пролетают над ладонью города
это их пух и их перья
в подушке под моей головой.
Тише. Тише.
Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь:
мои последние друзья, что идут
не теряя скорости, и плывут
не боясь захлебнуться, и прыгают
выше флигелей со шпилями.
Я и мои друзья
набираем камни в карманы.
Тише. Тише. Этот эпос
будет сниться мне вместо кошмаров.

Смолы

Наши глаза, плодящие пустошь
видят себя же, и мы
со временем постигаем смолу
бессвязного времени
в пресной смоле своих лиц.
И еще: я не знаю – кто эти мы,
кроме меня самого.
Мел по стеклу не скользит,
тряпки не оставляют следов,
со временем мы постигаем смолу
времени в мельниц муке
скользкой, как сновидение.
И еще: я не знаю - кто эти мы,
кроме меня самого.
Нам по зубам прожевать
слюну времени; прозеваться и,
насмотревшись через слюду на тень,
одним глотком проглотить
их всех, как итог пустоты толпы.

Слезы

Но в этой жизни нет
двух одинаковых вещей, кроме слез.
Пальцы оставляют разной длины следы
На вещицах. Вот и сотри со скул
Неочищенную соль
Море высохших рек.
Ты кричишь так громко,
что ветер отворачивается от нас.
Ну, что же ты не бежишь?
Ну что же, ты не плывешь?
Ну что же ты, не летишь?
Чистой воды слеза,
но что еще, кроме слез?
Не кричи, тот с кем мы на «ты»,
и сдвинь босоножку с крыла чижа.
Если зайти достаточно далеко,
небо будет гореть, как глаза
белой бабочки, возвращаясь
мягким фарфоровым пухом
Если зайти достаточно далеко.

Ветры

Я говорил с ними о них, они
отвечали порывами смеха
и голосов ветром.
Время сбегало по шее
к земле, земля была тепла,
покрыта травой ветра.
Ближе к вечеру мы
включили фонарь, фонарь
светил вылавливая пульс
ветра.
Рассказ бы сумбурен, я
перескакивал с одного на другое
но возвращался к ветру,
который тоже не мог уйти
достаточно далеко.
Мои друзья молчали
и улыбались,
я говорил с ними о них, говорил
порывами смеха,
пыльным голосом.

Спутник передает Земле на частоте 470 МГц мелодию бессмертных революционных гимнов «Песня о Полководце Ким Ир Сене» и «Песня о Полководце Ким Чен Ире»

...и тут он подошел к столу, положил на него шляпу, вытащил из
внутреннего кармана сюртука кожаный кошелек с защелкивающимся запором,
вытертый, потемневший, словно старое серебро, и величиной чуть ли не с
сумку мисс Хэбершем, и сказал:
- Я полагаю, у вас есть ко мне небольшой счетец?
- За что? - сказал дядя.
- За то, что вы вели мое дело, - сказал Лукас. - Назовите вашу цену,
ну, так чтобы не втридорога. Я хочу рассчитаться с вами.
- Я тут ни при чем, - сказал дядя. - Я ничего не делал.
- Я же посылал за вами. Я поручил вам. Сколько я вам должен?
- Нисколько, - сказал дядя. - Потому что я тебе не поверил. Вот этот
мальчуган, он - причина того, что ты сегодня разгуливаешь.
Теперь Лукас глядел на него, держа в одной руке кошелек, а другой
готовясь вот-вот щелкнуть запором, - то же лицо, и не то что с ним ничего
не произошло, но оно просто отвергло, отказывалось это принять; он уже
открыл кошелек. - Отлично, я заплачу ему.
- А я тут же арестую вас, того и другого, - сказал дядя, - тебя за
совращение несовершеннолетнего, а его за то, что он занимается судебной
практикой, не имея на это права.
Лукас снова перевел глаза на дядю; он смотрел, как они уставились друг
на друга. Затем Лукас снова мигнул дважды.
- Хорошо, - сказал он. - Ну, тогда я вам уплачу за издержки. Назовите,
ну, так чтобы не втридорога, и давайте покончим с этим.
- Издержки? - протянул дядя. - Да, конечно, издержки у меня были, это
когда я сидел тут в прошлый вторник и пытался записать все те никак не
связанные между собой подробности, которые я в конце концов из тебя
выудил, так чтобы мистеру Хэмптону было хоть за что зацепиться, чтобы
выпустить тебя из тюрьмы; и чем больше я старался, тем хуже у меня
получалось, а чем хуже у меня получалось, тем больше я раздражался, а
когда я наконец решил все начать снова, гляжу - моя авторучка торчит, как
стрела, вонзившись концом в пол; бумага-то, разумеется, была казенная, а
вот ручка - моя. И мне стоило два доллара поставить в нее новое перо.
Значит, ты должен мне два доллара.
- Два доллара? - сказал Лукас. И опять мигнул дважды. А потом еще два
раза. - Всего два доллара? - Теперь он мигнул только раз - и не то чтобы
как-то особенно вздохнул, но просто глубоко выдохнул и полез большим и
указательным пальцем в кошелек. - Вроде как маловато, по-моему, но оно
ведь, конечно, я земледелец, а вы законник; и знаете вы там свое дело или
нет, не моей тележки дело, как поет этот заводной ящик, учить вас, как
поступать, - и он вытащил из кошелька затрепанную долларовую кредитку,
скомканную в комочек величиной с ссохшуюся оливку, отвернул кончик,
посмотрел, затем развернул ее и положил на стол, а из кошелька вынул еще
монету в полдоллара и тоже положил на стол, затем отсчитал прямо из
кошелька на стол четыре десятицентовика и еще две монетки по пять центов и
пересчитал все снова, двигая монету указательным пальцем, шевеля губами
под щетиной усов и все еще держа в другой руке открытый кошелек; потом
подцепил со стола два десятицентовика и монету в пять центов и положил их
в руку, которой держал кошелек, а из кошелька вынул двадцать пять центов и
положил на стол, потом быстро окинул взглядом всю кучку монет, снова
положил на стол два десятицентовика и пять центов, а пятьдесят центов
сунул обратно в кошелек.
- Тут всего семьдесят пять центов, - сказал дядя.
- Не беспокойтесь, - сказал Лукас и, взяв со стола
двадцатипятицентовик, положил его обратно в кошелек; а он, следя за
Лукасом, увидел, что в кошельке этом по меньшей мере два отделения, а
может быть, и еще больше и второе отделение такое глубокое, что рука чуть
не до локтя уйдет, сейчас под пальцами Лукаса открылось, и Лукас некоторое
время стоял и заглядывал в него, ну совсем так же, как заглядываешь в
колодец и смотришь на свое отражение в воде; потом он вытащил из этого
отделения завязанный узелком грязный матерчатый мешочек для табака, туго
набитый, по-видимому, чем-то очень твердым, потому что, когда он бросил
его на стол, мешочек звякнул с каким-то глухим стуком.
- Вот теперь как раз, - сказал он. - Здесь ровно пятьдесят центов по
пенни. Я было собирался их в банк отнести, но вы можете меня от этого
избавить. Угодно пересчитать?
- Конечно! - сказал дядя. - Но ведь ты платишь, значит, ты и считай.
- Ровно пятьдесят, - сказал Лукас.
- Придется потрудиться, - сказал дядя. И Лукас развязал мешочек,
высыпал монеты на стол и стал считать вслух, подвигая их указательным
пальцем одну за другой к маленькой кучке десяти- и пятицентовиков, и
потом, защелкнув кошелек, засунул его во внутренний карман сюртука, а
другой рукой подвинул всю кучку монет и скомканную кредитку через стол к
дяде, пока они не уткнулись в бювар; затем он достал из бокового кармана
пестрый носовой платок, вытер руки, сунул платок обратно и стал,
выпрямившись, неподатливый, невозмутимый, не глядя теперь уже ни на кого
из них, в то время как непрестанный рев радио, захлебывающиеся гудки едва
ползущих машин и весь разноголосый шум субботней толпы, собравшейся со
всех концов округа, разносились в ясном солнечном дне.
- Ну, - сказал дядя. - Чего же ты еще дожидаешься?
- Расписки, - сказал Лукас.

Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь.
Безразмерные птицы
с фарфоровыми детьми на крыльях
одна за одной
пролетают над ладонью города
это их пух
это их перья
в подушке под моей головой.
Тише. Тише.
Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь:
мои последние друзья, что идут
не теряя скорости, и плывут
не боясь захлебнуться, и прыгают
выше флигелей со шпилями.
Я и мои друзья
набираем камни в карманы.
Тише. Тише. Этот эпос
будет сниться мне вместо кошмаров.

Наши глаза, удлиняющие
пустоту, видят себя же и мы
год за годом постигаем смолу
времени в пресной бессвязной
своих лиц смоле. И еще:

я не знаю - кто эти мы,
кроме меня самого,

но наш мел
по доске не скользит, а тряпки
не оставляют следов и мы
год за годом постигаем смолу
времени в скользкой, как сон,
муке этой мельницы. И еще:

я не знаю - кто эти мы,
кроме меня самого,

но нам
по зубам прожевать слюну
времени; прозеваться и,
насмотревшись через слюду на тень,
проглотить ее, как итог
пустоты толпы.

К счастью, нам всем.

"Если я скажу губернатору, что надо заниматься библиотеками, тот ответит, что у него нет денег, например, на железные дороги. И возразить будет нечего."


"Хамство или недовольство со стороны пациентов действиями врачей должно приводить к уменьшению получаемых врачами денег"

"Быть женщиной - это настоящая мужская работа" - г-н Ткачев, губернатор сорвал аплодисменты зала.

We don’t wanna put in