Прекратившийся разговор

Камни

Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь.
Безразмерные птицы
с фарфоровыми детьми на крыльях
одна за одной
пролетают над ладонью города
это их пух и их перья
в подушке под моей головой.
Тише. Тише.
Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь:
мои последние друзья, что идут
не теряя скорости, и плывут
не боясь захлебнуться, и прыгают
выше флигелей со шпилями.
Я и мои друзья
набираем камни в карманы.
Тише. Тише. Этот эпос
будет сниться мне вместо кошмаров.

Смолы

Наши глаза, плодящие пустошь
видят себя же, и мы
со временем постигаем смолу
бессвязного времени
в пресной смоле своих лиц.
И еще: я не знаю – кто эти мы,
кроме меня самого.
Мел по стеклу не скользит,
тряпки не оставляют следов,
со временем мы постигаем смолу
времени в мельниц муке
скользкой, как сновидение.
И еще: я не знаю - кто эти мы,
кроме меня самого.
Нам по зубам прожевать
слюну времени; прозеваться и,
насмотревшись через слюду на тень,
одним глотком проглотить
их всех, как итог пустоты толпы.

Слезы

Но в этой жизни нет
двух одинаковых вещей, кроме слез.
Пальцы оставляют разной длины следы
На вещицах. Вот и сотри со скул
Неочищенную соль
Море высохших рек.
Ты кричишь так громко,
что ветер отворачивается от нас.
Ну, что же ты не бежишь?
Ну что же, ты не плывешь?
Ну что же ты, не летишь?
Чистой воды слеза,
но что еще, кроме слез?
Не кричи, тот с кем мы на «ты»,
и сдвинь босоножку с крыла чижа.
Если зайти достаточно далеко,
небо будет гореть, как глаза
белой бабочки, возвращаясь
мягким фарфоровым пухом
Если зайти достаточно далеко.

Ветры

Я говорил с ними о них, они
отвечали порывами смеха
и голосов ветром.
Время сбегало по шее
к земле, земля была тепла,
покрыта травой ветра.
Ближе к вечеру мы
включили фонарь, фонарь
светил вылавливая пульс
ветра.
Рассказ бы сумбурен, я
перескакивал с одного на другое
но возвращался к ветру,
который тоже не мог уйти
достаточно далеко.
Мои друзья молчали
и улыбались,
я говорил с ними о них, говорил
порывами смеха,
пыльным голосом.

Спутник передает Земле на частоте 470 МГц мелодию бессмертных революционных гимнов «Песня о Полководце Ким Ир Сене» и «Песня о Полководце Ким Чен Ире»

...и тут он подошел к столу, положил на него шляпу, вытащил из
внутреннего кармана сюртука кожаный кошелек с защелкивающимся запором,
вытертый, потемневший, словно старое серебро, и величиной чуть ли не с
сумку мисс Хэбершем, и сказал:
- Я полагаю, у вас есть ко мне небольшой счетец?
- За что? - сказал дядя.
- За то, что вы вели мое дело, - сказал Лукас. - Назовите вашу цену,
ну, так чтобы не втридорога. Я хочу рассчитаться с вами.
- Я тут ни при чем, - сказал дядя. - Я ничего не делал.
- Я же посылал за вами. Я поручил вам. Сколько я вам должен?
- Нисколько, - сказал дядя. - Потому что я тебе не поверил. Вот этот
мальчуган, он - причина того, что ты сегодня разгуливаешь.
Теперь Лукас глядел на него, держа в одной руке кошелек, а другой
готовясь вот-вот щелкнуть запором, - то же лицо, и не то что с ним ничего
не произошло, но оно просто отвергло, отказывалось это принять; он уже
открыл кошелек. - Отлично, я заплачу ему.
- А я тут же арестую вас, того и другого, - сказал дядя, - тебя за
совращение несовершеннолетнего, а его за то, что он занимается судебной
практикой, не имея на это права.
Лукас снова перевел глаза на дядю; он смотрел, как они уставились друг
на друга. Затем Лукас снова мигнул дважды.
- Хорошо, - сказал он. - Ну, тогда я вам уплачу за издержки. Назовите,
ну, так чтобы не втридорога, и давайте покончим с этим.
- Издержки? - протянул дядя. - Да, конечно, издержки у меня были, это
когда я сидел тут в прошлый вторник и пытался записать все те никак не
связанные между собой подробности, которые я в конце концов из тебя
выудил, так чтобы мистеру Хэмптону было хоть за что зацепиться, чтобы
выпустить тебя из тюрьмы; и чем больше я старался, тем хуже у меня
получалось, а чем хуже у меня получалось, тем больше я раздражался, а
когда я наконец решил все начать снова, гляжу - моя авторучка торчит, как
стрела, вонзившись концом в пол; бумага-то, разумеется, была казенная, а
вот ручка - моя. И мне стоило два доллара поставить в нее новое перо.
Значит, ты должен мне два доллара.
- Два доллара? - сказал Лукас. И опять мигнул дважды. А потом еще два
раза. - Всего два доллара? - Теперь он мигнул только раз - и не то чтобы
как-то особенно вздохнул, но просто глубоко выдохнул и полез большим и
указательным пальцем в кошелек. - Вроде как маловато, по-моему, но оно
ведь, конечно, я земледелец, а вы законник; и знаете вы там свое дело или
нет, не моей тележки дело, как поет этот заводной ящик, учить вас, как
поступать, - и он вытащил из кошелька затрепанную долларовую кредитку,
скомканную в комочек величиной с ссохшуюся оливку, отвернул кончик,
посмотрел, затем развернул ее и положил на стол, а из кошелька вынул еще
монету в полдоллара и тоже положил на стол, затем отсчитал прямо из
кошелька на стол четыре десятицентовика и еще две монетки по пять центов и
пересчитал все снова, двигая монету указательным пальцем, шевеля губами
под щетиной усов и все еще держа в другой руке открытый кошелек; потом
подцепил со стола два десятицентовика и монету в пять центов и положил их
в руку, которой держал кошелек, а из кошелька вынул двадцать пять центов и
положил на стол, потом быстро окинул взглядом всю кучку монет, снова
положил на стол два десятицентовика и пять центов, а пятьдесят центов
сунул обратно в кошелек.
- Тут всего семьдесят пять центов, - сказал дядя.
- Не беспокойтесь, - сказал Лукас и, взяв со стола
двадцатипятицентовик, положил его обратно в кошелек; а он, следя за
Лукасом, увидел, что в кошельке этом по меньшей мере два отделения, а
может быть, и еще больше и второе отделение такое глубокое, что рука чуть
не до локтя уйдет, сейчас под пальцами Лукаса открылось, и Лукас некоторое
время стоял и заглядывал в него, ну совсем так же, как заглядываешь в
колодец и смотришь на свое отражение в воде; потом он вытащил из этого
отделения завязанный узелком грязный матерчатый мешочек для табака, туго
набитый, по-видимому, чем-то очень твердым, потому что, когда он бросил
его на стол, мешочек звякнул с каким-то глухим стуком.
- Вот теперь как раз, - сказал он. - Здесь ровно пятьдесят центов по
пенни. Я было собирался их в банк отнести, но вы можете меня от этого
избавить. Угодно пересчитать?
- Конечно! - сказал дядя. - Но ведь ты платишь, значит, ты и считай.
- Ровно пятьдесят, - сказал Лукас.
- Придется потрудиться, - сказал дядя. И Лукас развязал мешочек,
высыпал монеты на стол и стал считать вслух, подвигая их указательным
пальцем одну за другой к маленькой кучке десяти- и пятицентовиков, и
потом, защелкнув кошелек, засунул его во внутренний карман сюртука, а
другой рукой подвинул всю кучку монет и скомканную кредитку через стол к
дяде, пока они не уткнулись в бювар; затем он достал из бокового кармана
пестрый носовой платок, вытер руки, сунул платок обратно и стал,
выпрямившись, неподатливый, невозмутимый, не глядя теперь уже ни на кого
из них, в то время как непрестанный рев радио, захлебывающиеся гудки едва
ползущих машин и весь разноголосый шум субботней толпы, собравшейся со
всех концов округа, разносились в ясном солнечном дне.
- Ну, - сказал дядя. - Чего же ты еще дожидаешься?
- Расписки, - сказал Лукас.

Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь.
Безразмерные птицы
с фарфоровыми детьми на крыльях
одна за одной
пролетают над ладонью города
это их пух
это их перья
в подушке под моей головой.
Тише. Тише.
Я набираю в карманы камни,
и мы пускаемся в путь:
мои последние друзья, что идут
не теряя скорости, и плывут
не боясь захлебнуться, и прыгают
выше флигелей со шпилями.
Я и мои друзья
набираем камни в карманы.
Тише. Тише. Этот эпос
будет сниться мне вместо кошмаров.

Наши глаза, удлиняющие
пустоту, видят себя же и мы
год за годом постигаем смолу
времени в пресной бессвязной
своих лиц смоле. И еще:

я не знаю - кто эти мы,
кроме меня самого,

но наш мел
по доске не скользит, а тряпки
не оставляют следов и мы
год за годом постигаем смолу
времени в скользкой, как сон,
муке этой мельницы. И еще:

я не знаю - кто эти мы,
кроме меня самого,

но нам
по зубам прожевать слюну
времени; прозеваться и,
насмотревшись через слюду на тень,
проглотить ее, как итог
пустоты толпы.

К счастью, нам всем.

"Если я скажу губернатору, что надо заниматься библиотеками, тот ответит, что у него нет денег, например, на железные дороги. И возразить будет нечего."


"Хамство или недовольство со стороны пациентов действиями врачей должно приводить к уменьшению получаемых врачами денег"

"Быть женщиной - это настоящая мужская работа" - г-н Ткачев, губернатор сорвал аплодисменты зала.

We don’t wanna put in

Марадона забил рукой гол в финале ЧМ. Судья это видел, и подумал три простые вещи: Марадона отличный игрок; Марадона если бы не коснулся мяча рукой мог бы забить его и головой; Марадона все равно может обыграть шестерых-семерых англичан, следовательно - не принципиально.

Ну, собственно, Аргентина выиграла, Марадона - красавец, "оно само собой как-то получилось" - сказал он после игры.

ps: Если бы Диего после игры сказал, что мяч был плохо накачан и его не предупредили, что рукой забивать нельзя - он был бы чмырь. А так чмырь не он.

Очень приблизительный перевод Р.П. Уоррена

Я должен спешить, я должен свернуть
в ту сторону, где нет ничего,
кроме ее пустоты
с пустыми глазами.
Нырнуть через полосу, затем
чтобы выплыть – представь
себе – в море из бликов.
Мир это метафора и мы
ее смысл. Пробка
нашла движение, смысл
в моем животе
расцветает бегонией –
в ней страшно только звучание. Шофер,
ради бога, поймай этот свет,
неотпуская педаль пока
она не даст увидеть нам тот.
Каждый дурак признает еще один шанс.

Дважды в месяц трехчасовая опера по трем центральным каналам. возрождение.

"Хорошо сидеть в саду,

Улыбаясь на звезду,

И подсчитывать в уме

Много ль нас умрет к зиме.



И внимая стуку птиц,

Звуку человечьих лиц

И звериному рычанью,

Встать побегать на прощанье"

Банк Англии снизил ствку рефинансирования до исторического минимума - до 1,5% годовых.  В США - 0,025% годовых, в Японии - 0,1% годовых.

Центробанк Китая, снижает ставки не на 0,25 или 0,5 процентных пункта, а на 0,27 или 0,54 процентного пункта. Китайцы верят в магию цифр.

Центробанк России поднял ставку рефинансирования до 13 процентов годовых. 

    "Э. - Ну что, идем?
     В. - Подними брюки.
     Э. - Что?
     В. - Подними брюки.
     Э. - Снять брюки?"

"...эскадрилья Британских военно-воздушных сил. Франция 5.06.1918 г.
     Мадам!
     Я  должен с прискорбием сообщить Вам, что вчера утром Ваш сын погиб. Он
был  сбит  над  вражескими  окопами  во время выполнения боевого задания. Не
из-за  собственной  небрежности  или  недостатка  мастерства. Он был хорошим
воином.  Его сбили превосходящие силы врага, на машинах, которые лучше наших
и  по  скорости  и  по  высоте,  что  является трагедией, но не виной нашего
правительства,  которое  снабдило бы Армию более совершенными машинами, если
бы  таковые  имелись в его распоряжении, что не может служить Вам утешением.
Другой  наш  пилот,  мистер  Р.  Кайерлинг,  находившийся на 1000 футов ниже
Вашего  сына,  не смог подняться так высоко, чтобы прийти ему на помощь, так
как  Ваш  сын  очень  заботился  о  своей  машине  и  на  прошлой неделе ему
поставили  новый  двигатель. Мистер Кайерлинг заявил, что машина Вашего сына
была  охвачена  пламенем  в  десять  секунд, и он увернулся от машины Вашего
сына,   потому  что  она  скользила  на  крыло,  пока  вражеские  пилоты  не
отстрелили  у  нее  стабилизатор,  после  чего она вошла в штопор. Мне очень
горько  посылать  Вам такое известие, но, может быть, Вас немного утешит тот
факт,  что  Ваш  сын  был похоронен по христианскому обряду, со священником.
Остальное  имущество  Вашего  сына  будет выслано Вам через некоторое время.
Всегда Ваш, и пр.,
     С. Кей, майор.
    
     Он  похоронен  на  кладбище  к  северу от Сан-Вааса, и мы надеемся, что
этот   район  больше  не  подвергнется  артиллерийскому  обстрелу,  так  как
надеемся,  что  вскоре  наступит  мир,  а  Вашего  сына  отпевал наш военный
священник,  потому что там было только две наших машины и семь вражеских, но
машина,  которую  пилотировал  Ваш  сын, упала на территорию, занятую нашими
войсками.
     С. К, м-р".

медленно поднялся, вытирая рукавом щеку; и, засунув руки в карманы, побрел дальше, внезапно потеряв способность к бегу

Шестьдесят дней без пойманных рыб,

или восемьдесят; или не дней.

Серая леска крепко тянет за руку,

размахнувшись крючком в волне -

будто эта волна из дерева.

Вода плывет по дну, не меняя места.

 

Лодка, выплывшая из золотой бутылки

с отколотым горлом - салют тебе из всех

черных пушек; этот белый салют по тебе,

лодка выпавшая из большой бутылки,

треснувшей поперек горла.

Трещина на бутылке,

когда ты пьешь из нее, старик,

открывает тропу в край мертвых,

глоток воды за глотком воды.

 

Шестьдесят дней без пойманных птиц,

или восемьдесят; или не дней.

Острые ветки с разных сторон

целятся в твои глаза, пустота

в голых по пояс полях ноября.

Любишь говорить, что любишь,

но не знаешь, что кроме этого.

Твои львы сидят смирно, спеси-то в них, надо сказать, предостаточно. Но вот одна маленькая собачонка носится по самому краю земли, терьер, видишь ли, как бы ему свалиться.

Друзья мои прожили бестолково

и за бесценок

приобретали заместо крова

сырой застенок.

 

Друзья мои правил не признавали

умом незрелым.

Глаза завязывать не давали

перед расстрелом.

 

И всем друзьям моим окаянным

не пофартило.

Не знаю, где поросла бурьяном

и чья могила.

 

Друзья мои, ни креста над вами.

Не ставят свечи.

Смахну слезу, помяну словами.

А больше - нечем.

пер. А. Гелескул

"Васенька нам ничего не написал, но тем, кто посещал политинформацию, и так всё ясно"